Одним из самых удивительных наблюдений за прошедший год стало то, как редко разговоры с футурологами остаются в рамках темы искусственного интеллекта. Обычно мы начинаем именно с этого: обсуждаем генеративные модели, автономных агентов, следующие версии чат-ботов, скорость развития этих систем.
Однако после двадцати-тридцати минут разговора ИИ практически исчезает из дискуссии. Мы начинаем говорить о рынках труда, образовании, политических институтах, управлении и, в конечном счёте, о чём-то гораздо более масштабном, чем сама технология: о возможности приближения к концу экономической модели, которая формировала современные общества на протяжении поколений.
Это смещение перспективы невозможно игнорировать. Мы часто сравниваем ИИ с интернетом или смартфонами, потому что так легче понять масштаб преобразований. Эти технологии несомненно изменили нашу жизнь. Но они никогда не ставили под сомнение одно из центральных допущений, лежащих в основе современных экономик: что человеческий труд является основным двигателем создания стоимости и распределения богатства.
Искусственный интеллект может это изменить. Во время одного из интервью футуролог Бретт Кинг сделал наблюдение, которое осталось со мной навсегда. Чем больше автоматизации мы внедряем в экономику, тем меньше традиционные механизмы капитализма функционируют так, как были изначально задуманы.
Как он выразился, это станет концом капитализма в том виде, в каком мы его знаем. Согласны мы с его выводом или нет — вопрос второстепенный. Более интересный вопрос: что должны делать правительства, если он хотя бы частично прав? Потому что история подсказывает, что институты редко имеют роскошь ждать, пока структурные изменения завершатся, прежде чем принимать решения о мерах реагирования.
К тому моменту переход обычно оказывается гораздо более болезненным, чем мог бы быть. Возможно, поэтому я постепенно стал меньше интересоваться самим ИИ и больше — лидерством. Не политическим лидерством в традиционном смысле, а способностью правительств мыслить за пределами текущих политических циклов и готовить общества к экономике, которая ещё не существует в полной мере.
Бретт также оспорил ещё одно допущение, которое многие из нас принимали как должное на протяжении последних четырёх десятилетий: что рынки, предоставленные сами себе, в конечном счёте решат большинство проблем. «Свободный рынок не решил проблему изменения климата. Свободный рынок не решил проблему бедности. Он не решил проблему бездомности. Это не то, что свободный рынок способен решить. Это функция скоординированного управления», — сказал он мне. Это провокационный аргумент, особенно в период, когда правительства по всему миру всё ещё определяют, сколько они должны регулировать искусственный интеллект и сколько должны просто позволить инновациям развиваться.
Тем не менее в его различении есть нечто убедительное. Искусственный интеллект не разрушает одну отрасль. Он начинает одновременно влиять на здравоохранение, транспорт, логистику, финансы, производство, образование и государственное управление.
В отличие от предыдущих технологических революций, он не укладывается чётко в зону ответственности одного министерства или одного регулятора. Он проходит через практически все институты, которые современные государства выстраивали десятилетиями. Если это верно, то лидерство приобретает совершенно иной смысл.